понедельник, 21 марта 2011 г.

ПРОНИКНОВЕННОЕ ПЕНИЕ – НЕ АНАХРОНИЗМ

О традициях русской певческой эстрады и не только о них

Не скажу, что в предперестроечные и перестроечные времена советская песня стабильно замолкла, превратилась в прах. Валентина Толкунова пыталась петь “Одинокую гармонь” Мокроусова, Алла Иошпе – “Осенние листья” того же автора, Мария Пахоменко – “Школьный вальс” Дунаевского, Иосиф Кобзон – песни из утесовского репертуара, а Людмила Гурченко даже сделала две программы из военных и послевоенных песен.

В большинстве случаев это был полнейший провал, хотя СМИ и изрядное количество слушателей имитировали ошеломляющий успех. Не буду конкретно уточнять, кто в чем “погорел”. Укажу лишь на наиболее типичные “огрехи”, а читатель пусть сам распределит их по адресам. В одном случае – это абсолютно отстраненная манера пения, совершенно противопоказанная советской песне, с ее душевной теплотой и лирической проникновенностью. В другом – бездушный холодный аккомпанемент с преобладанием трещеточной ударной ритмики, убивающей песню. В третьем – безличность исполнителя, намеренно освобождающегося от своей индивидуальности, чтобы попасть под общий трафарет и угодить “средним” вкусам широкого потребителя. В четвертом, наоборот, – стремление “поломать” песню и подчинить своему истертому амплуа.

Не называю, повторяю, имен, но не могу не сослаться на ныне покойного Николая Никитского, одного из первых, кто начал возрождать на эстраде песни Вертинского, Козина, Лещенко. Проникновенное пение безжалостно размагничивалось бесцветным аккомпанементом ансамбля “Мелодия” под руководством Бориса Фрумкина, в результате чего эти записи сегодня не вызывают никакой радости – они явно обречены на забвение. Жаль. Хороший был певец. Остается утешить себя тем, что когда-нибудь вспомнят его записи 50 – 60-х годов с “вязким” аккомпанементом оркестра, понимавшего певца и работавшего с ним в консонансе.

Хочу подчеркнуть, что я с уважением отношусь и к певцам, которых назвал выше, – за их поиски наиболее приемлемых художественных решений, которые послужили бы делу возрождения нашей песенной классики. И намеренно умалчиваю о тех, кто принимает участие в телевизионных передачах “Старые песни о главном”. Стопроцентная антихудожественность, низведение прекрасной музыки и поэтического текста до убогого уровня попсовой разноголосицы (вместо того, чтобы сделать попытку подтянуться к выбранным песням) ставят эти передачи вне всякой критики.

И все-таки есть что-то симптоматичное в том, что именно молодые (даже некоторые рок-музыканты) обратились к золотому запасу песенной классики. Это – прямое доказательство, что популярные в прошлом мелодии принадлежат не только зажившимся “старичкам”, а “делегированы” в следующий век для поддержания духа. В прессе уже много месяцев мелькает имя Олега Погодина, у которого за внешне скромной манерой исполнения скрывается незаурядный артистизм. И вот теперь – Виктор Соломенцев.

Когда я познакомился с этим певцом на квартире у Евгения Исааковича Дунаевского, то был приятно поражен его любознательностью по отношению к авторам песен, которые он исполнял. Я не замечал подобной многосложности у других эстрадных певцов, с которыми мне приходилось общаться. Начнешь ему что-то рассказывать о композиторе, а у него скучнеют глаза: ему этого не надо – отвлекает от “раскрутки”, на которую направлены все мысли. Для Виктора же сведения об авторе – источник определенного творческого настроя, дополнительный импульс, помогающий разумно разрешить вопрос о тактике подхода к исполняемому произведению. Он явно испытывал дискомфорт от того, что у него долгое время не было сведений о Хувентино Росасе, авторе гениального вальса “Над волнами”, который звучал в его концертных программах. И успокоился, когда я ему выслал ксерокопию давней заметки из “Музыкальной жизни”, где кратко, но достаточно эффектно рассказано о трагической участи мексиканского композитора. Думаю, что Виктор теперь усилит некоторые драматические моменты в вальсе, хотя и прежнее исполнение – возвышенное, полнокровно-эмоциональное – оставляет очень приятное впечатление.

Здесь пора сказать несколько слов о художественных пристрастиях Виктора Соломенцева. На первый взгляд – полный сумбур. С одной стороны, Дунаевский, старинные романсы и вальсы, неаполитанские песни, благородные танцевальные мелодии прежних лет (среди них много немецких), с другой – ширпотребовские песенки типа “Дуня, люблю твои блины” и “Марфуша”, которые в годы советской власти считались (не побоюсь уточнить: справедливо считались) эталоном пошлости и неразвитого вкуса. Дунаевский с неприязнью относился к подобным песням. Весь смысл его музыкальной деятельности, как признавался композитор, состоял в том, чтобы изгнать из нашего быта Мань, “сидящих у самовара”, и насытить его (быт) красивыми лирическими мелодиями, в которых традиции старой песенной культуры сочетались бы с иллюминацией новейших напевов и ритмов. Дунаевский и “Марфуша” несовместимы. Я понимаю, почему Соломенцев попытался их совместить. После того как нам стали известны факты о трагической судьбе Петра Лещенко, замученного коммунистическим режимом, пошла сплошная реабилитация его репертуара. Мы ведь привыкли перегибать палку то в одну, то в другую сторону, забывая, что истина находится где-то посередине. Одно дело, когда Соломенцев возрождает “Вино любви”, “Голубые глаза”, “Скажите, почему”, другое дело, когда он обращается к “Марфуше” и “Дуняше”. (С ужасом думаю: вдруг и за “Рюмку водки” возьмется.) Это может сказаться самым губительным образом на его манера исполнения вообще. Поясню, почему.

У Виктора очень красивый голос, мягкого и нежного тембра. залихватские, ухарские выкрики абсолютно не соответствуют ни природе его голоса, ни его артистическому темпераменту. Мало того, это грозит полной потерей неповторимой тембровой окраски и исчезновением того доверительного тона “собеседника”, которым так пленителен певец. То, что у Петра Лещенко или у Леонида Утесова сливается в единую гармонию, то у Виктора Соломенцева создает впечатление абсолютной несовместимости, искусственности, фальши. Вы можете себе представить, чтобы Георгий Виноградов с его тонкой чувствительностью и хрупкостью вдруг бы взял да и залихватски спел “Дуня, люблю твои блины”? Это – не его. Я не случайно вспомнил Георгия Виноградова. У Соломенцева есть с ним много общего: это и естественная “глубинная” камерность, и пристрастие к эстрадному бельканто (не зря Соломенцеву аплодировал сам Паваротти), это и отсутствие эстетства в выборе репертуара, и, наконец, умение так сочетать элементы голосообразования, чтобы совершенно не нуждаться в силе и мощности звучания. Все это так. Но вот беда: “Дуня” и “Марфуша” уже крепко засели в сознании Виктора.

Вот этого я и боюсь. Потому что очень полюбил пение Соломенцева – с его удивительно уютными интонациями, с его широкой душевной щедростью, с его волшебными переходными нюансами, с его попытками найти новые формы для выражения вечных чувств. В каких только исполнениях мне не приходилось слушать знаменитую “Донну Клару” Ежи Петербургского, так несправедливо и жестоко униженную в кинофильме “Судьба человека”! А вот Соломенцев нашел новые краски для этого танго. Приглушил слащавость и некоторую приторность.

Существуют ли внутренние причины для свободного обращения с песней на эстраде? Почему, например, в классической арии каждая нота священна, а в песне допустимо своеволие? Не унижаем ли мы тем самым легкий жанр, невольно относя его к второсортной музыке, с которой можно делать все, что угодно?

Но оставим пока этот вопрос без ответа, вернувшись к указанному приему. Виктор Соломенцев считает себя учеником Аллы Баяновой. Он с восторгом говорит о ней как о выдающемся мастере, гордится, что принимал участие в совместном концерте, хочет выпустить пластинку, где они поют дуэтом. Между тем исполнительский стиль Баяновой совершенно не похож на то, что делает Соломенцев. Я дорожу ранними записями Баяновой, в особенности ценю пластинку, где она на румынском языке поет песни народов мира. Но за последние годы Алла Николаевна стала относиться с явным пренебрежением к нотному тексту старинных песен и романсов. Дело даже не в “отсебятинах”, а в их художественной необоснованности. Цель искажения отсутствует. Просто господствует принцип: как хочу, так и пою. И вот неискушенный молодой слушатель, не знающий первоисточника, принимает все за чистую монету. Эстафета преемственности старых мелодий теряет всякий смысл.

Разумеется, настоящий художник всегда сверхличен. Но сверхличностность и тенденция “Буду петь (читать) не как все” – это разные вещи. Не зря кем-то сказано, что настоящим певцом может стать только настоящий музыкант. А настоящий музыкант думает в первую очередь, как “подать” композитора, а не самого себя. Нам еще много лет придется ощущать последствия экспериментов Жанны Бичевской, до неузнаваемости искорежившей русские народные мелодии и пустившей их “в оборот” в молодежную среду.

У Виктора Соломенцева отклонение от мелодической темы обусловлено целенаправленной художественной задачей. Он не корежит, а, как я уже сказал, показывает потенцию, заключенную в мелодии. Поэтому первоначально он два-три раза показывает ее в первозданном виде, а потом уже варьирует. В этом я вижу интеллект певца. Да не ополчатся на меня строгие ревнители классической музыки, но я прибегну к шокирующему сравнению. Именно так поступал Франц Лист, когда исполнял свои вариации и фантазии на темы Шуберта, Верди, Глинки, Моцарта и других композиторов. Сначала – тема в первозданном виде, затем – вариации и фантастические экзерсисы.

Вот почему я безоговорочно принял большой кусок вокальной импровизации в танго Оскара Строка “Спи, мое бедное сердце”. Не знаю, кто придумал этот вокализ – певец или аранжировщик, но он звучит с хорошей претензией на универсальность и воспринимается как одухотворяющая стихия в музыке.

Иногда певец прибегает к методу “упрощения”. Ему очень захотелось спеть старинный “Вальс цветов” со словами, которых, по-моему, в природе никогда не существовало (вальс – чисто инструментальный). Впрочем, Соломенцев отлично понимает, где вариации и отклонения неуместны, то есть где следует придерживаться текста он ноты до ноты.

Есть еще одна щекотливая проблема, о которой не могу не сказать в заключение. Зарубежные песни Виктор поет на языке оригинала. Ну что ж поделаешь – сторонников подобной моды сегодня много, и это особая тема для дискуссии, поскольку она сопряжена с проблемой постановки зарубежных опер. Отстраняясь (пока!) от подобной дискуссии, должен сказать, что в годы далекой юности я никогда бы так сильно не полюбил неаполитанские, кубинские, чешские и другие песни разных народов, если бы небыло “зацепки” за русский текст: “Как светит ярко солнце после бури”, “О голубка моя”, “То ли луковица, то ли репка” – и так далее. Пение на иностранном языке создает, разумеется, вокальное удобство для певца, но отгораживает его от слушателей непонятностью содержания. Музыкальная форма не одухотворяется текстом. Нарушается процесс регуляции: слушатель испытывает удовольствие, но песню с собой не уносит. Ведь та же “Донна Клара” сегодня звучит везде и повсюду. Мелодию с радостью узнают, но... никто не может подпевать. А попробовал бы Виктор спеть песню на русском языке... Убежден: ее бы подхватили все. Тем более что инструментальные группы, работающие с певцом, с почтением (но не раболепно) относятся к стилю прежних лет.

Святослав Рихтер сказал, что трудности должны быть ясными. Тогда их преодоление будет облегчено. Я желаю Виктору Соломенцеву, продолжателю лучших традиций русской певческой эстрады, ясности и преодоления.

Наум ШАФЕР

Литературная газета
ИСКУССТВО, ЭСТРАДА

0 комментариев:

Отправка комментария